История создания одного шедевра

dating fatherless girl В редакцию сайта Музейно-выставочного центра Ирина Куренная прислала рассказ «Сурепка цветёт», вошедший в известный цикл новелл её мужа – Евгения Куренного «Сполохи» (размышления и воспоминания вслух). Впервые он был напечатан в сборнике прозы «Охота на тайменя» (Чита, 1995), а затем в книге под названием «Он вышел, чтобы вернуться» (Чита, 1999). В рассказе описана занимательная история создания одной из самых выдающихся работ Юрия Анатольевича Круглова «Сурепка цветёт», которая теперь хранится в фондах Музейно-выставочного центра Забайкальского края.

Bonuses Евгений Куренной

mnemosynes rencontres investigate this site СУРЕПКА ЦВЕТЕТ

dating website 20s Короткое сибирское лето вошло в зенит, разлилось по земле щедрым теплом, пронзительным светом, ярким разноцветьем, и мой давний товарищ, известный в нашем крае живописец и график – назову его Крупновым – поехал на этюды. Вырвался, наконец-то, из городского плена: отбросив нескончаемые житейские заботы, суетные наши мелочи, собрал походный рюкзак, этюдник с красками и картоном, несколько легких подрамников с готовыми, загрунтованными холстами, рано поутру погрузился в рейсовый автобус и, полный вдохновенных порывов, творческого нетерпения, устремился в таежный район, привольные земли которого – с полями, лугами, перелесками, озерами и чистыми ключами – протянулись между двух горных кряжей, по обе стороны большой реки.

На этот раз – и уже не впервой – местом своей остановки он снова выбрал дальнее село района – за двести пятьдесят километров от областной столицы, под хребтом, на пологом берегу рыбного озера. Этюды этюдами, но имелась у него и другая, как бы побочная, цель поездки: председателю тамошнего колхоза, с которым они были друзьями, Крупнов обещал сделать эскизы для оформления нового клуба. Так что в селе он намеревался прожить не меньше месяца.

Но вначале – ровно на половине пути – был районный центр. А здесь Крупнова тоже ждали друзья и почитатели: заведующий отделом культуры, директор Дома культуры да два местных таланта – самодеятельных художника. Телефонным звонком он предупредил их о своем приезде... И когда в середине дня пропыленный автобус, по заведенному расписанию, затормозил около столовой, они уже были тут как тут – все четверо. Даже не спрашивая на то согласия, мигом выгрузили, разобрали по рукам багаж долгожданного гостя и, по случаю встречи, предложили Крупнову отобедать у директора Дома культуры. Ну можно ли отказаться, обидеть хороших людей? Крупнов, разумеется, не отказался: он был широкой натурой и дружбу, общение ценил превыше всего.

Обед получился весьма обильным и, как водится, сопровождался многими тостами, здравицами, пожеланиями, горячими заверениями во взаимной любви и уважении... Потом за ними заехал автобус и повез их на берег реки. Сердечная встреча, культурный отдых продолжались посреди лужайки, у костра – все с теми же тостами под ушицу, шашлыки и печеную картошку. А закончилось угощение поздним ужином у заведующего райотделом культуры. Тут Крупнова и ночевать оставили...

Утром заботливые и расторопные друзья, конечно же, постарались облегчить гостю пробуждение и, несмотря на ранний час, без особого труда раздобыли тот единственный, незаменимый продукт, без которого в таких случаях белый свет бывает не мил. С этим продуктом ко всем сразу же снизошло облегчение, вернулась вчерашняя веселость и порыв к новым подвигам. Застолье возобновилось. И растянулось до полудня.

Как потом его провожали к автобусу, как оказались в салоне рюкзак, этюдник, подрамники – Крупнов не помнил. Но до заветного села добрался вполне благополучно. В дороге подремал на мягком откидном кресле… А вечером, после визита к председателю, пришел в небольшую, по-домашнему уютную колхозную гостиницу – она помещалась под одной крышей с клубом, и Крупнов оказался в ней единственным жильцом – завалился на свежую постель и заснул так беззаботно и глубоко, как давно уже не засыпал.

Поднялся поутру с твердым намерением немедля, сегодня же начать работу. В столовую не ходить, прямо здесь, в гостинице, выпить кружку чаю и скорее – за село, в поля, на натуру. В углу комнаты взял этюдник. Тот был странно легким. Еще не понимая, что бы это значило, Крупнов поставил его на стол, открыл... и не поверил глазам своим… Этюдник был пуст. Вернее – почти пуст. Краски из него исчезли. Как будто улетучились неведомо когда и куда. В ящике остались только кисти и всего три тюбика. Крупнов удивленно наклонился, взял их в ладони. Желтая, синяя да еще – белила цинковые... Что такое? Где же остальные?.. Он опустился на стул. Начал думать, упрямо вспоминать: куда же могли подеваться краски? Не сразу, однако, вспомнил: да раздарил он их – позавчера, в райцентре. Куда там! Расходилась, разгулялась на воле щедрая душа. Нате, мол, берите – для друзей ничего не жалко... С другой стороны – оно и в самом деле: ну как тут не выручить мужиков, не поделиться, ежели нет у них красок и достать негде? Вот и выручил, поделился...

Крупнов сник и помрачнел. Ну и ситуация. Нарочно не придумаешь. Такого с ним еще не бывало... Что же теперь? Какая тут живопись? Какие этюды? Чего намажешь тремя красками? Впору домой, в обратную дорогу собираться. Да никому про это не рассказывать. Не то – засмеют братья-художники... Оставалось одно – председательский заказ, эскизы для клубного интерьера. Только это и могло теперь оправдать его поездку в такую даль.

Ругая себя и поминая нелестными словами российское гостеприимство, Крупнов сварил чай на газовой плите. Выложил из рюкзака на стол белый, подсохший уже батон, банку сайры в масле, пачку сахара и кулек пряников – жена заставила взять в дорогу. Равнодушно, без малейшего желания, позавтракал... Но смириться с тем, что произошло, изменить себе не захотел. Сердито сгреб пиджак и решительно выломился вон из гостиницы. Подстегнул себя: не смей раскисать, вешать нос! В конце концов можно порисовать и углем, карандашом на картоне, сделать наброски для будущих гравюр, а живопись – ничего, подождет покуда.

Он отправился бродить по знакомым окрестностям большого села, и рабочее настроение, уверенность в себе постепенно возвращались к нему. Опытный глаз тут и там выхватывал броскую, своеобразную натуру. В одном месте Крупнов зарисовал окруженный молодым березником утес на склоне увала, в другом – стоянку овцеводов под безлесной гривой, напротив распадка; бревенчатый чабанский домик, длинную, крытую шифером кошару из бруса и обнесенный легким заплотом сенник; отара вольно паслась поодаль от стоянки, за нею медленно продвигался чабан, ведя в поводу коня.

Отсюда, с гривы, захотелось Крупнову запечатлеть панораму села над голубым тихим озером – с машинным двором и обширным зернотоком у верхней окраины, высоким клубом и двухэтажным правлением колхоза в центре, со cтарой деревянной церковью вдали, при въезде в село, но это он отложил до завтра... Перевалил гриву... и остановился, ослепленный вспыхнувшей перед ним желтизною – такой густой и чистой, излучающей такой неотразимый свет, что смотреть больно, и он даже зажмурился на мгновение.

Это был сплошной, казалось – без единого пятна, без широкой прогалины, разлив желтизны. Чуть пониже, вдоль пади, широкой полосой простиралось овсяное поле. А тут – видать, на старой залежи – среди открытого раздолья буйствовала, ярко полыхала сурепка. Сколько Крупнов ездил и ходил по своему краю – такого нигде не видел, не наблюдал. Конечно, он понимал: сорняк это, вредная трава, для хлебопашца – истинное бедствие, любому злаку – первый враг. Но когда она росла вот так, сама по себе, в стороне от полей, образуя свою, никому но подвластную стихию, то уже не вызывала к себе неприязни. Это было что-то особенное и неповторимое. Это была удивительная живая картина... Слегка ошалелый от предчувствия точного творческого прорыва, близкой и верной удачи, Крупнов постоял у подножия гривы, перед желтым огненным разливом и, ни о чем больше не думая и ничего вокруг не замечая, кинулся обратно – в село, к себе в гостиницу...

Назавтра, еще не просохла роса на травах, он уже был за гривой, у дикого поля, один на один со степным привольем. Глаза его горели, руки дрожали от возбуждения, а душа трепетала от боязни нечаянно потерять ту тонкую, едва уловимую связь, которая вдруг возникла вчера между нею, душой, и этим уголком цветущей земли. И вот уже первые – энергичные и взволнованные – мазки легли на чистый холст.

...Из той поездки он привез единственную работу маслом, но зато, как ему думалось, – подлинную, вполне завершенную. И вскоре, в осенние дни, показал ее на областной выставке.

cyrepka

Тут я и увидел картину Крупнова, о которой уже говорили в городе любители живописи. Пройти в зале мимо нее было невозможно: она останавливала каждого и сразу приковывала внимание. Выглядела небольшая картина необычной, неожиданной, если не сказать – вызывающей. Ведь художник написал ее почти в одном цвете – желтом. Однако было в ней столько непосредственности, искреннего, захватывающего тебя чувства, столько солнца, воздуха, утренней свежести и русской сибирской шири, – что не оторваться, глаз не отвести. И все это словно бы согревала изнутри, одушевляла глубоко скрытая – добрая и чуть лукавая – усмешка автора. Картина называлась непритязательно просто: «Сурепка цветет». Перед нею на выставке все время толпились люди. Я видел, как добрели их лица, как радостным удивлением начинали светиться глаза...

Только после этого – после большого и несомненного успеха картины – открыл Крупнов свой секрет, поведал друзьям о том, что с ним приключилось по дороге в деревню.

Через год картина побывала на зональной сибирской выставке, затем – на российской. А недавно узнаю: поехала крупновская «Сурепка» в далекое путешествие – па очень представительный вернисаж в одну из европейских стран.